Джон Поль Джонс

 

Контр-адмирал Павел Иванович Джонс
1788-1789

I. Контр-адмирал Екатерины II

"Черноморские, Меотийские воды потом увидели тебя и турок в длинных шароварах, Павел, и твоя пламенная душа потеряла себя, – зря" (Sic). Так Томас Карлайл справедливо отозвался о русской части жизни Пола Джонса.
  Императрица России Екатерина II была одной из самых талантливых правителей своего времени, несмотря на то, что ее личные этические нормы шокировали людей даже тогда. Джонс написал о ней: "Ей присущи черты выдающегося мужского характера, но она всегда будет обожаема как одна из самых приятных и очаровательных женщин".
  Рожденная наследницей небольшого немецкого княжества, в четырнадцать лет выдана замуж за ничтожного герцога Гольштейн-Готторпского, который стал императором Петром III, Екатерина приказала тихонько его задушить и провозгласила себя императрицей в 1762 году.
  Екатерина приняла российские интересы как свои собственные и внедряла печально известную теперь в мире внешнюю политику, захватывая и присоединяя земли, имеющие общие с Россией границы. Особое внимание она обратила на южные границы и начала интриги и нападения на Турцию с конечной целью сделать Черное море внутренним морем Российской империи и овладеть Константинополем.
  В результате первой войны с Турцией, которая закончилась в 1774 году, Порта признала независимость Крыма под властью Татарского хана, от которого Екатерина "освобождала" его в течение десяти лет.
  Катерина, и еще больше ее любовник, Григорий Потемкин, считали Крым лишь средством для достижения своей цели. Она повысила Потёмкина до чина фельдмаршала, дала ему титул Князя Таврического и сделала его практически вице-императором южной России.
  Весь мир знает историю о ее путешествии по Днепру в 1787 году с целью повидаться со своим любовником. Потемкин построил макеты поселков, стоявшие среди пустыни, переодел своих слуг в ханов и шахов и отправлял от одного места к другому по течению Днепра по маршруту императрицы, чтобы они пели и танцевали перед ней. К тому времени устье Днепра (Лиман) оставалось в турецких владениях, а турецкий флот блокировал вход в Черное море, что было унизительно для Российской империи. Это было так, будто какой-то президент ранней эпохи осуществлял инсценированное путешествие по Миссисипи стоимостью в миллион долларов, только чтобы найти мексиканцев, которые препятствовали проходу в Новый Орлеан.
  Россия построила Херсон в верховье лимана как военно-морской арсенал, Севастополь в Крыму как военно-морскую базу и Екатеринослав (ныне Днепропетровск) как средоточие складов для снабжения армии. Но султан до сих пор удерживал Одесский залив и, с помощью французских инженеров, построил мощную крепость Очаков в устье лимана, что позволило ему сделать невозможным соединение двух российских флотов, которые строились в Херсоне и Севастополе. Во второй русско-турецкой войне, которая началась в августе 1787 года, у турок была цель разбить русские флоты и вернуть себе утраченные территории, а россиянам требовалось выгнать турок из лимана и захватить Очаков.

 Частично военные действия должны разворачиваться на море, что и было причиной приглашения императрицей Джона Павла Джонса. Российский Черноморский флот в то время был скоплением случайных судов, где матросами служили захваченные невольники, казаки, волжские лодочники и левантийские пираты, офицерство частично состояло из авантюристов шести или семи национальностей. Екатерина чувствовала, что только выдающийся морской командующий из другой страны сможет объединить эту разношерстную шайку в настоящую военно-морскую силу.
  Джонc впервые был предложен для этой службы в 1785 году своим парижским знакомым графом де Вемиссом. Его звали Дэвид, лорд Элко, Четвертый граф Вемисс, лишенный титула и приговоренный к смерти за участие в восстании 1745 года. Еще одним патроном Джонса был Льюис Литтлпейдж, путешественник из Вирджинии, который после службы помощником Джона Джея и ссоры с ним участвовал в двух кампаниях Войны за Независимость под французским командованием. После войны он стал близким другом польского короля, который сделал его камергером и кавалером Ордена Святого Станислава. Барон Гримм, верный корреспондент российской императрицы, вспомнил о Джонсе в своем письме; Джефферсон рекомендовал его М. Симолину, российскому министру в Версале; Симолин прямо спросил Джонса 1 февраля 1788 и передал его положительный ответ императрице. В восторге она выкрикнула: "Джонс дойдет до Константинополя!". Потемкин, хоть и с заметно меньшим восторгом, всё же приказал Симолину окончательно уладить это дело. Произошло это в то время, когда Джонс имел поручение в Дании. Первое звание, которое дала ему императрица, было "капитан флота в ранге генерал-майора", но это его не устраивало. По его требованию императрица приказала Потемкину дать ему ранг контр-адмирала военно-морского флота ее императорского величества. Это произошло 4 (15)1 апреля. В России он был известен как контр-адмирал Павел Иванович (Павел, сын Ивана) Джонс, при императорском дворе его называли контр-адмирал Пол Джонс.
  Воинское звание было тем, чего Джонс всегда горячо добивался; это было главной приманкой, побудившей его согласиться на службу в России. Он даже надеялся этим произвести впечатление на Конгресс. Он писал Джефферсону, умоляя его использовать все свое влияние, чтобы повысить его до чина контр-адмирала военно-морского флота США, и напоминал о своей победе у мыса Фламборо-Хед, что могло "порадовать императрицу". Но Америка не имела военно-морского флота, поэтому шансы Джонса получить звание были даже меньше, чем во время войны. Его даже не привлекали российские деньги – 150 рублей (приблизительно $ 145) в месяц, хотя это было примерно вдвое больше, чем ему платили в американском флоте. И не было сомнений в том, что он стремился участвовать в военных действиях и надеялся, что командование военным флотом, даже на внутреннем море, даст ему больше практического опыта и возможность получить высокое звание, если когда-то США построят флот.
  Морскому офицеру одной страны невозможно было поступать на службу в другой стране, если его собственная находилась в состоянии мира. Британский военный флот уменьшил свой личный состав с 110000 до 26000 человек после Войны за Независимость США, и это значило, что сотни офицеров остались без работы. По крайней мере двадцать из них прибыли на военную службу в Россию, старшим по званию среди них был адмирал сэр Сэмюэль Грейг, шотландец.

 Как только британские офицеры, которые уже состояли на службе в российском флоте, услышали о назначении Пола Джонса, они подписали протест, где были собраны все старые сведения о внебрачном рождении, пиратстве и занятии контрабандой. Моряки угрожали оставить свои должности, лишь бы не служить под его командованием. Адмирал Грейг посоветовал им не подавать этого протеста императрице, ибо он был очень обидным. Так они и поступили. Поскольку они служили на Балтийском флоте, а Джонс был специально приглашен на Черноморский флот, то причин конфликтовать не было. Получилось так, что британские офицеры были самой маленькой проблемой Джонса в России.

 В середине апреля Джонс переехал из Копенгагена в Стокгольм. Переночевав там, он отправился дальше к Гризльнхаму, откуда надеялся добраться до Финляндии на почтовом судне через Ботнический залив, но залив был покрыт льдом, а сухопутная дорога была заснежена.

 Тогда он зафрахтовал беспалубную лодку, примерно 30 футов длиной, и еще одну лодку, поменьше, которую можно было тащить по плавучему льду, если требовалось обойти лед с юга и попасть в Финский залив. Целый день лодка шла на юг вдоль побережья Швеции и гребцы не знали действительных намерений Джонса. С наступлением ночи на широте Стокгольма он, угрожая гребцам пистолетом, заставил их следовать на восток, а затем на северо-восток.
  На следующее утро на горизонте показалось южное побережье Финляндии, путь к которому заслоняли мили ледяных обломков, но они вошли в залив. На следующий вечер меньшая лодка затонула, но люди спаслись. Только в конце четвертого дня обмороженная команда приблизилась к Ревелю (ныне Таллинн, Эстония), «что было похоже на чудо», как писал организатор этого опасного путешествия.

  Далее Джонс заплатил лодочникам, нашел им лоцмана и провизию на обратную дорогу, а себе купил лошадей и отправился сушей в Санкт-Петербург, прибыв туда 23 апреля по юлианскому календарю, то есть 4 мая по григорианскому. В тот же день императрица написала барону Гримму в Париж: "Пол Джонс только что прибыл сюда, он поступил на службу ко мне". Двумя днями позже: "Я видела его сегодня, я думаю, что он подойдет как никто другой". Он подарил ее императорскому величеству копию новой Федеральной Конституции, которую она, должно быть, и не прочитала. Но она сказала ему: "Американская революция не может не принести последующих революций и не повлиять на все другие правительства". Мудрая женщина! Ни один европейский монарх, даже Фридрих Великий, не дал такой точной оценки американской революции.
  Новый контр-адмирал был польщен и восхищен приемом при дворе. "Я был совершенно очарован, – признался он, – и отдался в ее руки без всяких оговорок относительно моих личных выгод. От ее благосклонности я жаждал только одного – чтобы она никогда не обвиняла меня, не выслушав". Санкт-Петербургский хроникер заметил, что Джонс "произвел приятное впечатление на императрицу, может свободно входить в Эрмитаж, везде желанный гость, за исключением англичан, которые его не признают".

На этом месте читатель, несомненно, надеялся бы увидеть контр-адмирала Павла Ивановича в объятиях императрицы и начало большого романа. Неожиданная встреча Пола Джонса, самого известного любовника американского военно-морского флота, с Екатериной II, которая имела огромное количество любовников, была бы слишком богатым материалом и для писателей-романистов и для некоторых биографов Джонса. Он бы стал одним из ее бесчисленных любовников, Потемкин рассвирепел бы от этого и повернул бы дело так, что контр-адмирал впал бы в немилость и потерял службу. Очень просто!

  Речь не шла о любовной истории, факты свидетельствуют о другом. Джонс рассчитывал вовсе не на любовь императрицы. Она была толстой шестидесятилетней женщиной с искусственными зубами и опухшими ногами, хотя всё ещё оставалась интересной для мужчин. Но любовные дела Екатерины, если можно назвать их так, были сведены к системе. Когда Потемкин видел, что ее требования превышают его силы, он потворствовал тому, чтобы она имела молодых любовников, которых выбирала из охраны дворца. Когда ей нравился какой-то красивый молодой часовой, он в первую очередь подвергался полному медицинскому осмотру придворным врачом, чтобы убедиться, что он "здоров", после чего одна из фрейлин, специально приставленная для «испытания», «тестировала» его способности на практике. Если он оказывался способным, то становился любовником императрицы. Известно не менее тринадцати таких случаев – ни один из парней не мог продержаться очень долго. Во время пребывания Джонса в России любовником Екатерины был двадцатилетний Зубов, выбранный из стражи. Он справлялся очень хорошо, поэтому императрица не имела личной потребности в мужских прелестях Джонса.
  После свидания с ней единственной его мыслью было отправиться к Черному морю и приступить к командованию.

                                          

2. Ситуация на Черном Море

  7 (18) мая 1788 года Павел Иванович покинул Санкт-Петербург, едва успев сшить русскую морскую форму (которую императрица ему щедро оплатила, подарив две тысячи дукатов (примерно одну тысячу долларов). Напоследок поцеловав еще раз ее руку в Царскосельском дворце, контр-адмирал Павел Иванович отправился на юг в своем разбитом экипаже в сопровождении Павла Димитревского, приставленного к нему гофмейстером, секретарем и переводчиком одновременно.
  Американец вез с собой "милостивый приказ" от императрицы к фельдмаршалу князю Потемкину, главнокомандующему всеми российскими вооруженными силами и Очаковского похода, о том, чтобы Джонс получил чин контр-адмирала и пост в составе Черноморского командования. Они встретились в Екатеринославе 19 (30) мая. Очевидно, что князь произвел приятное впечатление на Джонса, потому что для него было важно, чтобы великий человек относился к нему серьезно, а не только лишь с обычной вежливостью. Потемкину, возможно, тоже понравился Джонс, но князь не имел большой потребности в нем, потому что уже три контр-адмирала служили в Черноморском флоте. Он написал императрице: "Контр-адмирал Джонс прибыл, я отослал его на флот. У него теперь будет возможность показать свой опыт и отвагу. Я предоставил ему все шансы и возможности".

  Какие шансы! Какие возможности! Если Потемкин что-то и сделал для Джонса, то лишь толкнул его в стаю морских волков. Из писем Екатерины к Потемкину было видно, что князь должен решать, где и как задействовать Джонса. Но Джонс почему-то понимал ситуацию так, что ему было обещано главное командование Черноморским военным флотом. Это недоразумение создало проблемы.

  Испанский дворянин Хосе де Рибас должен был выполнять курьерские обязанности между Потемкиным и Джонсом, также он сопровождал Джонса в путешествии по Днепру в Херсон. Там он встретился с контр-адмиралом Мордвиновым, который учился в Англии и был женат на англичанке. Мордвинов командовал военно-морским арсеналом. Он отнесся к Джонсу очень враждебно и отказался передать ему командование.

 

  Новый контр-адмирал следовал дальше вдоль северного побережья лимана и на рейде возле балки Широкой нашел свою эскадру, поднялся на борт флагманского корабля «Владимир» (это слово он всегда произносил Влодимер). Там он столкнулся с бригадным генералом Панайоти Алексиано, греком по происхождению, который надеялся, что его назначат вместо Джонса; поэтому Алексиано тоже сразу же стал его врагом.

  После этого Джонс узнал, что флотилия, сопровождавшая его эскадру, была под командой контр-адмирала Нассау-Зигена, который искренне поздравил Джонса и развлекал его на борту своей яхты несколько вечеров. Но вскоре Нассау-Зиген тоже стал относиться к Джонсу враждебно.

  Джонс или не понимал, что происходило, или просто игнорировал события. Он написал Потемкину, что корабли и офицерский состав очень хорошие. В обществе Дона Хосе де Рибаса (единственного из офицеров, который остался его другом во время той кампании) Джонс на небольшом судне отправился в разведку на лиман.

  Лиман простирается примерно на тридцать морских миль к западу и к востоку от Черного Моря до балки Широкой, самого восточного места, куда большие суда могли зайти. Это не более восьми миль в ширину и, в некоторых местах, только две мили между илистыми берегами. Средняя глубина во времена Джонса была восемнадцать футов, а теперь еще меньше, за исключением рукотворного канала для кораблей. Проход, менее двух миль шириной, находился между крепостью Очаков, которая была прочно укреплена турками, и узкой песчаной отмелью – Кинбурнской косой, которую удерживали россияне. Посреди этой мели стояла крепость Кинбурн, где генерал Суворов обосновал свой штаб. Российская стратегия заключалась в том, чтобы удержать этот проход свободным и помешать туркам укрепить Очаков с моря; турки же намеревались закрыть проход. Пол Джонс и Суворов встретились в Кинбурнской крепости. Джонс был поражен личностью Суворова. Это свидетельствует о его мудрости и хорошем знании людей, поскольку немного позже этот русский полководец как противник Наполеона уступал первенство одному только Веллингтону. И Суворов сразу принял совет Джонса построить батарею на острие Кинбурнской косы.

  Пол Джонс и Дон Хосе вернулись к балке Широкой, где, судя по всему, все интриги прекратились. Контр-адмирал поднял свой флаг на "Владимире" 29 мая (9 июня).
   Алексиано отправил рапорт Потемкину: "В этот день эскадра была передана под командование контр-адмирала и кавалера Пола Джонса".

  Командование вооруженными силами на Лимане было в полном беспорядке. Единственным надежным человеком был Потемкин, командующий всеми вооруженными силами императрицы. Пол Джонс командовал только "эскадрой". Она состояла из его флагмана, который был линейным кораблем, восьми фрегатов и четырех других вооруженных судов. Это были парусники всех размеров и разнообразного оснащения, построенные для судоходства в дельте реки. Флагманский корабль «Владимир» был спроектирован для 66 пушек, но мог держать только 24 пушки весом в 24 фунта и две мортиры, стрелявшие ядрами. Независимо от Джонса, получавшего прямые приказы от Потемкина, была еще "флотилия", состоявшая преимущественно из гребных судов. В нее входили: 25 галер, плавучих батарей, барж, а также большое количество одноорудийных судов, которые назывались "запорожскими", потому что на них ходили запорожские казаки. Еще одной частью флота были суда, имеющие тяжелые для своих размеров пушки, а также дополнительный личный состав. Люди там были защищены от ружейного огня мешками с шерстью, которые были привязаны к фальшбортам. Они были вроде нынешних БДК (Большие десантные корабли). Была еще одна небольшая флотилия для тех операций, которые теперь называют десантными.
   Эскадру Джонса можно сравнить с кораблями для бомбардировки и прикрытия. Грозной десантной силой, флотилией, командовал Нассау-Зиген. Этот так называемый принц был международным авантюристом, с которым Джонс встретился десятью годами раньше, когда ему не удалось убедить голландское правительство отпустить фрегат «ЛьИндиен». Нассау-Зиген терпел неудачу в любом деле, за которое брался. Он отправился в кругосветное путешествие вместе с Луи Антуаном де Бугенвилем, но, как Джонс однажды заметил, морское дело Нассау-Зиген знал так, что не мог назвать все румбы компаса. От французов он получил небольшой флот, чтобы захватить остров Джерси, но это ему не только не удалось, но он еще и имел большие потери. При осаде Гибралтара в 1782 году он командовал канонерской флотилией, похожей на российскую, и потерпел сокрушительное поражение от британцев. Но он был искренен, красив, самоуверен, имел репутацию галантного кавалера и смелого дуэлянта. Прибыв в Россию из Польши по доверенности в 1786 году, Нассау-Зиген стал лучшим другом Потемкина, а тот обещал ему командование армией в турецкой войне. Когда российское офицерство узнало об этом, начались такие бешеные протесты, что Потемкин назначил его контр-адмиралом и отдал ему командование флотилией. Парень был доволен, и окружающие слышали от него, что его весельные канонерки будут передовой частью тяжелой артиллерии эскадры, так как способны ходить против ветра и по мелководью, где большие корабли ничего не стоят.
   Роскошный барк, на котором Екатерина путешествовала по Днепру, был флагманским кораблем Нассау-Зигена, но объектом его зависти был флагман Джонса, имевший больше позолоты. Таким образом, Пол Джонс имел соперника, который принимал приказы только от Потёмкина и был его любимчиком.
  Старший офицер эскадры находился на флагманском судне Нассау-Зигена, к тому же был еще береговой адмирал, ненавидевший Джонса. Другой русский флот под командованием контр-адмирала Войновича стоял в Севастополе.
  Турки, наблюдавшие за россиянами с противоположного берега лимана, имели свой Черноморский флот почти такого же состава и мощности под командованием адмирала Хассана эль Гази, носившего титул Капудан-паши (командующего флотом Османской империи). Джонс считал его "очень смелым". Во время одного из поединков Джонс увидел его вблизи и был поражен его огромными усами.
  Капудан-паша имел под своим командованием больше мореходных кораблей, чем Джонс, но русская флотилия была многочисленней и лучше вооружена, чем турецкая.

                                              

3. Лиманский поход


  Очевидно, что у Потемкина не было конкретного плана для военно-морской части кампании. Он надеялся, что российской флот задержит турок и при возможности уничтожит их флот. Поскольку российская разведка сообщила, что турецкие суда вооружены лучше, чем русские, но их флотилия была слабее, Джонc задумал расположить эскадру и флотилию одной линией, перерезая лиман примерно посередине между его входом и устьем реки Буг. В таком положении он ждал бы турецкого нападения. Российский флот одновременно защищал бы Херсон и устье Буга, которые армия, под командованием Потемкина, вынуждена перейти. Джонс собрал военный совет и получил согласие Нассау-Зигена и Алексиано на это расположение, которое состоялось ночью 5 (16) июня. Российский флот был размещен в линию NNE-SSW поперек лимана, примерно в четырех милях к востоку от Очакова. Капудан-паша тем временем отправил часть своей флотилии к середине входа. Первый бой на Лимане начался в два часа ночи 6 (17) июня, когда Нассау-Зиген попытался перерезать туркам отступление, но результат был обратный – турки заставили его бежать обратно к эскадре. Джонс предполагал, что это бегство взбодрит турок, поэтому получил согласие Нассау-Зигена и Алексиано сформировать два резерва. Первый должен состоять из 11 судов по правой стороне линии, второй – из 6 судов в центре и 15 запорожских судов, расположенных так, чтобы поддерживать каждый из резервов в случае необходимости.
   Турки оправдали надежды Джонса. Капудан-паша снарядил почти всю свою флотилию и часть эскадры. В течение ночи он расположил флотилию у северного берега и при благоприятном ветре атаковал Джонса с правого фланга 7 (18) июня.
   Собственноручно гребя на лодке вдоль линии своего фронта, Джонс отдавал вслух приказы своей эскадре (так как другой системы сигнализации не имел). Он приказал всей флотилии вступить в бой, а также взять на буксир те суда, которым трудно было идти против ветра. Капудан-паша прибыл на своей галере «Кирлангич», которая имела треугольные паруса и была оснащена 14 пушками. Нассау-Зиген почувствовал, что присутствие Капудан-паши было опасно для россиян.
  Внезапный восточный ветер стал приятным сюрпризом, который помог Джонсу передислоцировать 5 кораблей со своего левого фланга, образовав тупой угол. Это было похоже на открытые щипцы, попав в которые, вражеские суда неизбежно наталкивались на перекрестный огонь.
  Это был решающий маневр. Корабли Капудан-паши, окутанные пушечным дымом, отступили, чтобы не попасть в ловушку, но два или три судна были потоплены стрельбой снарядов, которые Джонс называл "брандкугли". Это были наполненные горючим бомбы, разрывающиеся от удара. Для них использовались мортиры – «ликорн» (единорог). Во время Лиманской кампании обе стороны использовали эти бомбы, что привело к большим потерям, чем от стрельбы обычными пушками.
  В своих «Рассказах» об этой кампании все лавры за первый бой на Лимане Джонс приписал себе и привёл пять или шесть случаев нелепости и трусости Нассау-Зигена в течение того дня. Но в своем рапорте Потемкину Джонс пишет о хладнокровие и выдержке принца. О себе он сказал, что в течение боя он был немного больше, чем адъютант Нассау-Зигена.
  На следующий день Джонс писал Потемкину с борта «Владимира»: «Мы пропели «Тебя, Бога, хвалим» в честь победы, которую принц де Нассау одержал вчера в бою с флотилией Капудан-паши. Генерал Суворов тоже праздновал в крепости Кинбурн». Потемкин написал Джонсу 8 (19) июня, превознося его "упорство и отвагу... при помощи принцу де Нассау". 11 (22) июня Джонс написал Дону Хосе де Рибасу в Херсон: "Жаль, что я не сказал сразу, но принц де Нассау сейчас такой же, какой был до вашего отъезда, у него было большое желание отправить меня к черту по одной только причине, что я спас его от позора и опасности 7 (18)-го".
  Верить рапорту Джонса или его письму и "Рассказам"? Он преувеличил свою похвалу Нассау в отчете Потемкину, намереваясь сделать ему приятно, но слишком несправедливо высказался о нем в "Рассказах", хотя к тому времени уже не должен был получать приказы от Нассау. Принц, в свою очередь, начинает роптать на Джонса в письмах к своей жене 14 (25) июня.
  Джон быстро осознал, что у него очень слабая политическая поддержка. Даже целебный воздух «Русской Ривьеры» не восстановил его здоровья после того изнуряющего путешествия из Швеции в Ревель. 13 (24) июня он написал письмо Дону Хосе де Рибасу, который снова был с Потемкиным. Из письма было ясно, в каком состоянии находился Джонс. Это письмо является одним из нескольких документов, которые были написаны им лично, частично на французском языке.

«Владимир», 13 июня 1788
Мой дорогой друг!
Я снова болен. Относятся ко мне еще хуже. Из бумаг, которые я отправляю, вы узнаете, что у меня достаточно причин для плохого настроения. Вы, вероятно, решите отправить эти бумаги его светлости князю Потемкину для предотвращения любых опрометчивых поступков. Прошу Вас передать его светлости мои извинения за самостоятельные действия, начиная с 11 числа. Нет больше новостей для него, кроме того, что мощный военный отряд вышел из крепости Очаков и отправился на север. С уважением,
Ваш покорный слуга и друг Пол Джонс
N.B. Пожалуйста, передайте мое письмо Маленькому Пажу.

 Эти «опрометчивые поступки», о которых писал Джонс, были желанием Нассау-Зигена покинуть Лиман и навязать бой турецкому флоту, который тогда был разбросан возле Очакова и в устье реки Березань.
  Джонс написал Нассау письмо, в котором предлагал общую тактику в следующем бою. Он бы охотно вступил в классический (линия-к-линии) бой с Капудан-пашой в глубоких водах, но очень хорошо понимал, что в таком случае жертвовал бы преимуществом российской флотилии перед турецкой и рисковал бы потерять русскую эскадру.
  Нассау-Зиген настоял на том, чтобы российский флот остался на Лимане и был готов к нападению. Это была правильная стратегия. Капудан-паша увел свой флот в Черное море после боя, но жаждал реванша. Его нетерпеливость привела ко второму бою Лиманской кампании.
  16 (27) июня турецкий флот в полном составе был откомандирован к Лиману. Турецкое командование планировало потопить российскую флотилию и сжечь эскадру.
  Пол Джонс ожидал их примерно на тех же позициях, что и раньше: его корабли стояли в линию, перерезая Лиман с северо-востока на юго-запад.
  В приложениях к своим «Рассказам» Джонс изложил боевой порядок и вооружения каждого судна русской эскадры, принимавшего участие в бою 17 (28) июня:

Класс                                            Название                                                        Вооружение
линейный корабль                          Владимир                                               24 пушки (24 фунта)
                                                                                                                   2 мортиры «ликорн»
фрегат                                       Александр Невский                                              То же
фрегат                                       Скорый                                                       24 пушки (24 фунта)
                                                                                                        4 мортиры «ликорн» (18 фунтов)
                                                                                                           12 пушек (6 фунтов)
фрегат                                       Херсон                                            22 пушки (12 фунтов)
                                                                                                        4 пушки (6 фунтов)
фрегат                                      Бористен                                          18 пушек (12 фунтов)
                                                                                                        6 пушек (6 фунтов)
фрегат                                      Таганрог                                                                  То же
фрегат                                      Пчела                                               16 пушек (12 фунтов)
                                                                                                      10 фальконетов (3 фунта)
фрегат                                   Св. Николай                                       4 пушки (6 фунтов)
                                                                                                       4 пушки (4 фунта)
                                                                                                      12 пушек (3 фунта)
фрегат                                  Малый Александр                               6 пушек(6 фунтов)
корабль                                Григорий Потёмкин                             14 пушек (3 фунта)
                                                                                                      2 пушки (1 фунт)
корабль                                Св. Анна                                            6 пушек (6 фунтов)
                                                                                                     10 пушек (4 фунта)
                                                                                                      6 фальконетов (3 фунта)
корабли                                 Майлет,Богоматерь Турлена                8 пушек (4 фунта)
                                                                                                    6 пушек (3 фунта) на каждый

 

 

  В полдень 16 (27) июня появились турецкие корабли, идущие под полными парусами. Контр-адмирал Павел Иванович созвал военный совет и произнес на французском языке речь к морякам. В окончание он сказал: "По вашим глазам я вижу, что у вас души героев! Мы вместе научимся побеждать или умрем за государство".
  Было что-то смешное в том, что американский офицер призывал русских победить или умереть, но ситуация шутить не позволяла. Турки, которых было вдвое больше, приближались. Были слышны рев труб, звон цимбал и громкие обращения к Аллаху, чтобы он помог уничтожить неверных, которые пьют вино и едят свиней. Но ситуация вдруг изменилась. Флагман Капудан-паши, на котором было 64 орудия, сел на мель примерно в два часа дня в двух верстах (1,3 мили) от «Владимира». Остальная часть турецкого флота стала на якорь в полном беспорядке. Нассау-Зиген хотел сразу же атаковать, но Джонс сдержал его, потому что ветер резко сменил направление. Вражеские корабли оказались на наветренной стороне при северо-западном ветре, а российские суда не имели возможности ни идти на веслах, ни под парусами.
  Вечером Джонс отправился на разведку к турецкому флоту. Турки отправились на небольшом судне, греб казак по имени Ивак. Джонс посетил то судно, на котором служил Ивак. Как только адмирал ступил на борт, он начал осматривать все судно, начиная с носа. После этого Джонс поднялся на маленькое судно, заставил установить руль, выбрал пару хороших весел и приказал обернуть их тканью. «И после некоторых приготовлений он сел отдохнуть».
  Наступила ночь. Подали ужин. Контр-адмирал разделил трапезу с казаками, принимая пищу из их котла. Беседовали через переводчика. Джонс шутил, а после ужина приказал подать двойные порции водки. От водки казакам захотелось петь, а от их жалобного пения заплакал даже Джонс, который не понимал языка. Ивак сочувствовал Джонсу, он сам тосковал по дому и догадывался, что адмирал тоже скучает по родине. Вдруг Джонс вскочил, сказав: "Пора!" Разделив свои деньги между казаками, он похлопал Ивака по плечу и произнёс: "Пойдем!" Они сели в лодку, Ивак перекрестился и взялся за весла. Джонс руководил тросами румпеля и держал курс прямо на турецкий флот. Их окликнули из двух вражеских судов. К счастью, команды тех кораблей состояли из турецких казаков, поэтому Ивак мог поговорить с ними. Джонс рассчитывал на это, поскольку необходимо было узнать турецкий пароль. Как было условлено перед отправлением, Ивак должен был узнать пароль хитростью, сделав вид, что привез соль на турецкий флагман.
«Мы быстро добрались до вражеского флота», – рассказывал Ивак, – «Будто весь город стоял на якоре. Турки потребовали пароль, Павел назвал его... Мы помчались между кораблями. Некоторые грозили нам, некоторые пропускали нас молча. Кое-где мы тихо и медленно пробирались, а кое-где пытались проскочить очень быстро».
  Когда Ивак уже думал о том, что пора возвращаться, Джонс приказал ему приблизиться к корме одного из крупнейших судов и задержаться возле нее. Пока Ивак отвлекал часового, Джонс написал мелом на корме того корабля по-французски: СЖЕЧЬ. ПОЛ ДЖОНС. Турки не позаботились стереть эту надпись, и вся флотилия увидела её на следующее утро. Это же судно было атаковано и сожжено «Владимиром».
  Отойдя от турецкого судна, они направились к яхте Нассау-Зигена, чтобы рассказать о результатах разведки. Ивак рассказывал: «Никогда в жизни я не видел такого человека. Он был добрым, когда хотел этого, но по необходимости он был твёрд как камень. Я удивлялся тому, что доверился чужому человеку, даже не христианину, и пошел с ним просто во вражеские руки... А как же доверяли ему люди! Одно движение его руки – и ты выполняешь его приказ. Некоторые люди рождаются для того, чтобы командовать».

  Ивак понравился Джонсу больше, чем другие казаки. Джонс ценил таких отважных, крепких, простых парней. Он подарил Иваку кинжал с надписью "От Павла Джонса его другу запорожцу Иваку, 1788".
  Теперь, когда Джонс знал точную диспозицию противника, он составил план подготовки к нападению, которого он ожидал на следующее утро.
  Он поставил все суда по правому (северному) флангу своей линии в центр, чтобы они образовали тупой угол с левым (южным) флангом, к которому направлялись турки. Он надеялся на раскрытые щипцы, которые использовал в первом бою.
  Это перемещение было завершено до полуночи. Флагман Капудан-паши не был на плаву. Он поднял якорь в 2 часа утра 17 (28) июня и попытался сформировать боевой порядок. Около 4 часов утра турецкий флот начал атаковать. Между тем, к счастью для россиян, ветер снова изменил направление и создал им идеальные условия.
  Беспорядки в российском командовании продолжались. Оказалось, что Джонсу было немного легче контролировать весь флот, чем тактическую группу фрегата «Боном Ришар». Когда Джонс атаковал турецкое флагманское судно, капитан его корабля бросил якорь без приказа, оправдываясь тем, что впереди была отмель в пятнадцать футов, но это была неправда.
  Флагман Капудан-паши и корабль его заместителя сели на мель на северном побережье. Это была хорошая возможность для Нассау-Зигена. К этому времени он держался позади эскадры, но теперь он развернул всю свою флотилию, чтобы атаковать те суда, которые были на мели и кренились так, что не могли палить из своих пушек. Однако Нассау не хватило мужества подняться на борт. Он уничтожил эти суда, вместо того, чтобы захватить их. Этим он очень возмутил Джонса.
  Левая сторона боевого порядка Джонса осталась незащищенной от турецких малых судов, так как флотилия была сосредоточена против двух кораблей, которые оказались на мели. Фрегат «Малый Александр» был потоплен вражескими бомбами, другие корабли принимали тяжелый бой. Джонс сел в лодку, добрался до яхты Нассау-Зигена, чтобы попросить у него помощи, но князь отказал. И все же помощь он получил. Один из подчиненных Нассау-Зигена, русский офицер Кораков, собрал несколько судов флотилии, всех, кого смог убедить прекратить травлю турок, и отправился к Джонсу. С этим подкреплением Джонс прогнал весь турецкий флот обратно к устью Лимана. Это произошло около 9.30 утра.
  Следующий ход сделала российская батарея, возведенная на Кинбурнской косе по совету Джонса. 17 (28) июня Капудан-паша попытался увести оставшийся флот из устья Лимана, Кинбурнская батарея открыла огонь, наделав такого беспорядка среди вражеских судов, что 9 из них сели на мель.
  На следующее утро Суворов попросил Джонса уничтожить эти суда, потому что турки могли их спасти. Это дало Нассау-Зигену еще один шанс. Он предложил занять этим всю флотилию. Джонс считал, что и части хватит. Нассау-Зиген разозлился и сказал: "Я знаю, как захватить суда!".
  «Я доказал, что умею захватывать корабли, и не только турецкие» – ответил Джонс. Наконец он убедил Нассау-Зигена оставить пять кораблей сзади для поддержки эскадры.
  Нассау-Зиген сжег семь турецких судов, которые были на мели, и захватил последние два.
"Провидение было благосклонно к нам", – написал Джонс Потемкину в тот же день. – "Завтра утром мы будем петь «Тебя, Бога, хвалим»... Я восхищаюсь смелостью русских, которая становиться еще больше от того, что они не хвастаются ею". Но он ясно выразил свое мнение, что бой был выигран не только благодаря Нассау-Зигену.
  Таким был второй бой на Лимане. За два дня боя турки потеряли 10 крупных и 5 малых судов, примерно 3000 человек были убиты и 1673 взяты в плен. Российские потери составляли: 1 фрегат, 18 убитых и 67 раненых. Вся слава досталась Нассау-Зигену. «Я хозяин Лимана", – писал он своей жене, – "Бедный Пол Джонс! Нет места для него в этот великий день!» Потемкин в сообщении императрице написал: "Победа досталась только благодаря принцу Нассау, он был неутомим". Потемкин даже не вспомнил о Джонсе.
  Стратегия Джонса заключалась в том, чтобы ждать вражеского нападения на Лимане. Практическое выполнение всего замысла было бы намного эффективнее, если бы Нассау-Зиген выполнял приказы и придерживался тактики Джонса.
  Через несколько дней на борту «Владимира» вместе с Джонсом ужинало вельможное общество – Потемкин, некоторые офицеры его штаба, кавалер Литлпейдж (наблюдатель короля Польши) и принц де Линь, выдающийся австрийский дипломат. Гости встали на сторону Джонса, требуя от Нассау-Зигена извиниться за свою вспышку раздражения во второй день боя.
  «Я принял извинения с искренним удовольствием. Мы обнялись в присутствии всего общества. Я верил, что он был также искренен, как и я» – писал Джонс.
  Джонс, увы, не стал счастливее, когда награды были распределены между участниками обоих боев. Он получил лишь орден св. Анны, как и адмирал сухопутных войск Мордвинов, который совсем ничего не сделал. Фактически, это был орден немецкого княжества Гольштейн, а не государственный орден Российской империи, примерный эквивалент американской Бронзовой Звезды или Королевского Викторианского ордена, которым король Эдвард VII награждал вежливых начальников станций. Было также награждение медалями и саблями с золотыми инкрустированными эфесами, но о Джонсе снова не вспомнили.
  Потемкин тогда перевел свою армию через Буг и приказал атаковать Очаков с суши и с моря 1 (12) июля. Атака началась на рассвете. Флотилия Джонса снова отличилась несколькими тяжелыми ударами по турецкому флоту, который стоял на якоре под стенами крепости.
  Джонс поступил правильно, что отказался использовать свои большие корабли против береговых батарей. В 6 часов утра шлюп Джонса возглавлял флотилию. Он поднялся на борт ближайшей галеры и приказал российскому лейтенанту взять ее на буксир. Затем они захватили личную галеру Капудан-паши, но неумелый молодой офицер испортил ее. Пока необходимые снасти были доставлены с флагманского корабля Алексиано, который горел желанием лишить Джонса славы за захват этой галеры, он отправил один из своих малых судов, чтобы сжечь ее. Командовал тем судном греческий офицер. Галера сгорела вместе с несчастными невольниками, прикованными к банкам, потому что грек не позаботился об их освобождении. Три последние галеры тоже были сожжены.
  Потемкинская армия тогда уже начала осаду Очакова.
  10 (21) июля Потемкин отправил Нассау-Зигена в инспекционный тур в Севастополь. Во время его отсутствия командующим флотилии был Дон Хосе де Рибас.
  Кавалер Литлпейдж, путешественник из Вирджинии, теперь командовал эскадрой и подчинялся Дону Хосе. Положение Джонса не улучшилось, к тому же 1 (12) августа Нассау-Зиген вернулся с флагом вице-адмирала. Джонс отказался отдавать ему честь, потому что не мог поверить, что Нассау уже был в этом ранге. Но оказалось, что Потемкин действительно повысил Нассау до чина вице-адмирала.
  Выход из этого положения стал возможен 8 (19) августа. Потемкин, недовольный контр-адмиралом  Войновичем, который служил на Севастопольском флоте и не сделал ровным счетом ничего, обронил словечко в своем штабе, что он обдумывает, как избавиться от этого тяжелого на подъем контр-адмирала и назначить на его место Павла Ивановича.
  Секретарь Потемкина написал Джонсу 8 (19) августа, интересуясь, заинтересован ли он в этом.
  Джонс ответил, что он всегда будет выполнять приказы князя, но ему эта идея не нравится по нескольким причинам: Севастопольский флот был слаб и деморализован, а также не имел никакой сигнальной системы. Джонс разработал собственные сигналы (по системе Павийона), но они еще не были переведены на русский язык.
  Было невозможно управлять глубоководным флотом, ведь Джонс маневрировал своей эскадрой, отдавая приказ каждому судну отдельно, через переводчика. К тому же Джонс получил приказ от Потемкина приготовиться атаковать крепость Хассан-паши и очень хотел исполнить приказ безупречно, чтобы доказать свой профессионализм.
  Атака крепости военными кораблями могла быть успешной только в том случае, если это было бы полной неожиданностью для защитников крепости, ошеломленных пушечным огнем. Это было именно тем, что Джонс планировал сделать, но операция была провалена по вине греческого лейтенанта из команды Литлпейджа, открывшего огонь преждевременно. Джонс прекратил атаку, что было единственным разумным решением.
  Литлпейдж, униженный и возмущенный службой под командой Нассау, прислал свой отказ и вернулся в Варшаву утешаться всеми прелестями камергерской должности. Его прощальное письмо к Джонсу оканчивалось словами: "Берегите себя, мой дорогой адмирал, осторожнее выбирайте окружение. Вы должны проявить не только военный, но и политический характер. Сейчас для вас важнее быть придворным, чем солдатом". Он был прав, а Джонс не мог допустить большую ошибку, не воспользовавшись возможностью принять командование Севастопольским флотом.
  За весь сентябрь произошло лишь несколько стычек между небольшими судами. Джонс тем временем устроил достаточно эффективную блокаду Очакова. 8 (19) октября Капудан-паша снова явился с усиленным флотом, Потемкин приказал флотилии отойти, чтобы избежать возможного захвата. Джонс был против этого, но исполнил приказ. Случилось то, чего Джонс боялся – два или три турецких судна прорвались сквозь блокаду в Очаков. На следующий день флотилия во главе с Нассау-Зигеном провела неудачную атаку и потеряла одну галеру, Джонса считали виновником этого. Князь Потемкин стал бояться, как бы турки не зашли в Лиман, так как это опасно для его штаба, расположенного на самом берегу. Потемкин имел привычку, увидев турецкое судно через оптическую трубу, отдавать Джонсу приказ захватить его или выбросить пушку того судна за борт. Пока приказ доходил до контр-адмирала, судно успевало исчезнуть. Джонс каждый раз считался виновным, что упустил судно.
  Развязка этой нелепой ситуации поступила в виде оскорбительного для Джонса приказа от Потемкина встречать врага «мужественно», иначе он будет обвинен в «небрежности».
  Этот приказ очень возмутил Джонса. «Если вы держите меня на русской службе, то я полезен императорскому флоту. Я здесь не ищу приключений и не пытаюсь восстановить утраченное богатство (намек на князя Нассау). Надеюсь, что меня больше не будут унижать, и я наконец-то получу то, что мне было обещано при приглашении на службу во флот Ее Императорского Величества». Он имел в виду командование всеми военно-морскими силами, расположенными на Черном море, но этого, насколько можно утверждать, ему никогда не предлагали.
Потемкин не был из тех, кто любезно принимал возражения. День, когда Джонс написал это письмо (18 (29) октября), можно считать началом конца его пребывания в русском флоте.

 Трудно детально оценить карьеру Джонса в России. Он всегда действовал как лучше, если имел неограниченное право командования.
  Ему приходилось иметь дело с людьми, которые заботились только о себе и всячески препятствовали ему. Он попал под руководство человека, для которого наслаждением были распри между подчиненными. Положение, в котором он находился в России, не могло ему дать ни денег, ни славы. Стратегия Джонса была эффективной везде. Стратегия Нассау-Зигена, если ее можно так назвать, нравилась только Потемкину. Она заключалась в том, чтобы атаковать врага в любой момент. Жаль, что Джонс не был выше этих мелких интриг.
  Он проявлял несвойственное ему терпение в течение нескольких месяцев и не выдержал только тогда, когда Потемкин задел его честь, причем все это время он терпел такое командование флотом, которое могло бы свести с ума любого офицера.
  По окончании всего он писал: "За всю жизнь я не имел столько неприятностей, сколько их было за одну кампанию на Лимане".
  Важно то, что Джонс заслужил уважение и преданность большинства офицеров, служивших под его командованием и никакой пользы от этого не имевших.
  Офицеры, писавшие показания или характеристики, которые могли войти в «Рассказы о Лиманском походе» Джонса, очень рисковали попасть в черный список Потемкина. Нет ни одного русского, интриговавшего против него.

 

4. На берегу

 Пол Джонс оказался на берегу. 18 (29) октября Потемкин получил от него взволнованное письмо. В тот же день Потёмкин приказал контр-адмиралу Мордвинову принять у Джонса командование эскадрой и флотилией, что было сделано двумя днями позже. Репутация Джонса была спасена тем, что императрице он был необходим на Балтийском флоте, который готовился к войне со шведами. Перед отъездом с эскадры Джонс повидался с Потемкиным, который выразил «свое почтение» и передал ему письмо к императрице, где говорилось о его восхищении «рвением и усердием» Джонса, которые он демонстрировал во время Лиманской кампании. Тогда же Потемкин отправил Екатерине письмо, где написал, что Джонс «вялый», что мужества ему хватает только для встречи с пиратом, и никто не хотел служить под его командованием.
  Контр-адмирал Джонс, покинув флагманский корабль «Владимир» 29 октября (9 ноября), на открытой галере отправился в Херсон. Было очень холодно, путешествие длилось три дня и три ночи. Он заболел воспалением легких и вынужден был оставаться в Херсоне до конца ноября. Джонс находился в Екатеринославе, когда Очаков был захвачен штурмом 6 (17) декабря, а турецкий гарнизон был уничтожен.
По прибытии в Санкт-Петербург 17 (28) декабря контр-адмирал был немедленно принят Екатериной в Эрмитаже.
  Императрица была искренна и любезна с Джонсом, но он не знал, что Нассау-Зигена, приехавшего в Санкт-Петербург чуть позже, приняли так, что принцесса Нассау-Зиген прибыла из Варшавы, чтобы прекратить то, что она считала серьезной любовной интригой. Ее волнения были напрасны, потому что в жизни Екатерины уже не было места для случайной любви.
  Контр-адмирал сначала остановился в трактире «Лондон» и, к своему несчастью, познакомился с девушкой. Потом он снял квартиру на втором этаже дома Походяшина, в первом адмиралтейском районе, возле величественного здания Адмиралтейства. Там он устроил для себя небольшую усадьбу, где вместе с ним были: переводчик Павел Димитревский, слуга-немец Иоганн Баль, его вестовой моряк-черноморец и кучер, крестьянин Иван Васильев, который присматривал за лошадьми, санями и экипажами.
  Французский посол граф де Сегюр, служивший в Америке под руководством графа Рошамбо, и его первый секретарь Эдмон Шарль Жене (будущий гражданин Жене) беспокоились о том, чтобы контр-адмирал завязывал важные знакомства среди придворных, одной из которых была княгиня Нарышкина. Но светской жизни было мало для человека с энергией Джонса.
  Ожидая долгожданного приглашения на службу, он подготовил план политического и коммерческого союза между США и Россией для вице-канцлера. Он доказывал Екатерине, что она должна возглавить коалицию для борьбы с берберийскими пиратами. Он составил примерный план реорганизации Черноморского флота, который (как он справедливо заметил) был «построен на ложных принципах, неспособный держать свою огромную артиллерию и нормально маневрировать». (Этот план был воплощен в жизнь адмиралом Ушаковым в 1790 году, когда турки были окончательно разбиты). Завершив свои «Рассказы о Лиманском походе», которые с помощью его секретаря были написаны по-французски, Джонс намеревался представить их императрице, но она, вероятно, даже не посмотрела на них. Они были написаны в тоне оскорбленных добродетелей и очень напоминали мемуары Колумба, которые он писал в конце своей жизни. «Рассказы» Джонса изобилуют высказываниями вроде «природа наделила меня очень мягким характером, но до сих пор я должен был оставаться суровым и жестким»; «я родился для дружбы и любви, а не для того, чтобы быть моряком или солдатом»; «поскольку оказалось, что я слишком искренен и откровенен, чтобы иметь успех при русском дворе, не нажив себе врагов, я имею достаточно мудрости, чтобы отступить в успокоительное лоно дружбы».
  Вскоре Полу Джонсу стали необходимы все его друзья, к которым он мог обратиться. Он не говорил ни слова по-русски, кроме «да» и «нет» (в чем и признавался), но к тому времени он уже хорошо говорил по-французски, зато не было ни души, с кем бы он мог поговорить на родном языке.
  В России не было американского дипломатического представительства, ведь Америка еще не была признана Российской империей, английское же посольство не имело к Джонсу никаких дел.
  Полиция перехватывала его почту, поэтому он не мог общаться со своими друзьями в Париже или Америке, он чувствовал себя забытым и покинутым. Он не нашел женщины, достойной заменить мадам Таунсенд. От нестерпимого одиночества он стал опрометчивым в личных связях. Джонс не привык к холодной зиме, тянувшейся так долго, не привык к снегу, который будто железом покрыл землю. В ту зиму душа контр-адмирала Павла Ивановича была изранена сильнее, чем его эскадра брандкуглями.

 

5. Скандал и отъезд

 В течение первой недели апреля 1789 года весь Петербург был взволнован рапортом шефа полиции о том, что контр-адмирал Пол Джонс пытался изнасиловать десятилетнюю девушку по имени Екатерина, дочь немецкого иммигранта Гольцварта (или Кольцвартена), молокозавод которого находился поблизости.
В рапорте указывалось, что 30 марта девушка торговала маслом, «лакей» (слуга Джонса Баль) сказал ей, что его хозяин хочет купить масло и проводил до квартиры контр-адмирала. Хозяин, которого она прежде не видела, был одет в белый мундир с золотой звездой на красной ленте.
  Он купил масло, затем запер дверь на ключ, ударил девушку, потянул в спальню и изнасиловал ее. Она прибежала домой и рассказала об этом матери. Мать пришла в тот дом, узнала насильника и обратилась в полицию.
  Этот рассказ подтверждался показаниями Баля, который кое-что видел сквозь замочную скважину, и свидетельствами под присягой офицера медицинской службы и акушерки, которые утверждали, что девушка была изнасилована.
  Существуют три различные версии того, что произошло на самом деле. Первую, общеизвестную, объявил и напечатал в своих мемуарах граф де Сегюр.
  Французский посол посетил Джонса через несколько дней после рапорта и услышал от него, что эта девушка пришла спросить, есть ли у него белье или кружева, которые нужно залатать, но у него их не было.
  «Тогда она начала делать непристойные жесты. Я посоветовал ей не заниматься этими отвратительными вещами, дал ей денег и отпустил ее» – пересказывал Сегюр слова Джонса. – «Как только она отошла от двери, она разорвала на себе рукава и кружевную косынку, закричала: «Насилуют!» и бросилась в объятия мамы Гольцварт, которая вдруг оказалась рядом».
  Сегюр мог знать такие истории и спутать их с этой, или, возможно, знал больше об этом случае с Джонсом, но не хотел говорить.
  Примерно через две недели после этих событий Джонс посетил Потемкина в его Петербургском дворце и рассказал версию, очень отличавшуюся от версии Сегюр. Он ничего не сказал о том, что произошло между ним и Екатериной, но жаловался, что его слуг допрашивали в полиции, а камердинеру Балё угрожали, требуя что-то подписать.
  Джонс нанял адвоката по фамилии Кримпин, которого мама Гольцварт тоже просила взяться за ее дело, но тот отказался. Адвокат нашел несколько важных фактов на защиту Джонса. Мама призналась, что ее уговорил один господин со звездой. Также она рассказала, что согласилась на авантюру с целью получить деньги. Она сообщила, что ее "невинная" дочка была соблазнена Балё за три месяца до ее «неожиданной встречи» с адмиралом. Папа Гольцварт под присягой поклялся, что Екатерине было двенадцать лет, а не десять, что мать покинула отца и жила с молодым любовником, а девочку забрала с собой. Екатерина под легким нажимом призналась, что с того времени, как она впервые "продала масло" Джонсу в трактире «Лондон», их встречи происходили еще несколько раз. Кажется странным, что губернатор Санкт-Петербурга лично предостерег Кримпина от продолжения этого дела. «Это обвинение является отвратительным мошенничеством. Признаюсь, я люблю женщин и все те приятные вещи, которые можно получить только от них, но брать их силой ужасно для меня. Я даже не могу представить удовлетворение моей страсти без их разрешения, и я даю вам слово солдата и честного человека, если бы та девушка не пришла ко мне из вторых рук, то со мной она бы еще оставалась нетронутой», – завершил он свое обращение к Потемкину.
  Это было написано 13 апреля, но 2 апреля, всего через три дня после мнимого изнасилования, Джонс написал шефу полиции по-французски:

"Обвинение против меня является мошенничеством, придуманным матерью испорченной девушки, несколько раз приходившей в мой дом. Я часто развлекался с ней, всегда давал деньги, но не лишал её девственности... Я думал, что она несколько старше, чем утверждает Ваша Светлость. Каждый раз, когда она приходила ко мне, её поведение говорило о том, что она сделает все, что мужчина потребует от нее. Последний раз все было как обычно, она вышла удовлетворенной и спокойной, вовсе не обиженной. Если доказано, что ее лишили девственности, то я заявляю, что не я был тем мужчиной. Я легко докажу фальшивость этого утверждения, как и нескольких других пунктов тех показаний под присягой, что вы мне прислали.
С уважением,
Пол Джонс".

 Это письмо, написанное сразу после того, как Джонсу выдвинули обвинения, близко к истине. К тому же, есть письменные свидетельства кучера и Димитревского. Они видели, как девушка выходила из дома Джонса. Она была совсем спокойна, без всяких следов крови или слез. Джонс признавал, что Екатерина часто навещала его. Легкость их развлечений (предполагать здесь можно что угодно) может быть определена из высказывания Джонса «все, чего мужчина захотел бы», а это могло означать и лишение ее девственности.
  Надо учитывать, что за мамой Гольцварт, скорей всего, стоял высокопоставленный чиновник, а полиция  обычно замалчивает дела такого характера.
  Широкое обнародование этого дела и воспрепятствование адвокату Джонса явно указывают на влиятельную личность, использовавшую не совсем невинные «развлечения» Джонса с двенадцатилетней девушкой, чтобы осквернить его репутацию.

 Кто это мог быть? Джонс и Сегюр были уверены, что английские морские офицеры, служившие в России, не были способны на такое. Вездесущий кавалер Литлпейдж слышал от «одного высокопоставленного чиновника дипломатической службы», что виновником всего был придворный, который надеялся снискать себе благосклонность английского правительства, разрушив карьеру Джонса. Это казалось слишком неправдоподобным.
  Джонс был убежден, что это дело затеял Нассау-Зиген, испугавшись конкуренции. Кем бы ни был тот «господин с орденами», он должен был нанять кого-то, чтобы следить за Джонсом. Он нашел маму Гольцварт.
  Когда скандал прокатился по Петербургу, весь город, за исключением графа де Сегюра, поспешил отречься от знакомства с Джонсом. Граф де Сегюр защищал Джонса, как мог. Он писал письма Потемкину, императрице, намекал, что его патрон Людовик XVI будет очень оскорблён таким отношением к шевалье. Он использовал все свое влияние. В результате его усилий Адмиралтейство прекратило угрожать Джонсу военным судом. Сегюр даже написал свою версию этого дела, которая была опубликована в «Gazette de France», откуда ее перепечатали известнейшие журналы Европы. Джонса отговорили подавать иск против Гольцвартов, а Екатерина продолжала торговать маслом и собой.
  Короткая российская весна прошла, а ожидания безработного контр-адмирала продолжались. Никаких приказов для него не было, а он изредка присылал министрам кучи писем с планами боевых действий против Швеции.
  В середине июня он узнал горькую для себя новость – императрица передала командование Балтийской флотилией Нассау-Зигену. В конце месяца он фактически получил отставку, хотя и отказался признать ее. Императрица дала ему двухлетний отпуск, сохранив его ранг и жалованье.
  26 июня (7 июля) 1789 года он был допущен к целованию руки императрицы на открытой аудиенции и услышал от нее коротенькую фразу: «В добрый путь». Она не простила ему безрассудства. Екатерина была самой раскрепощенной императрицей со времен Мессалины, но она требовала почти викторианских норм поведения от своих окружающих. Она, без сомнения, прочитала полицейский отчет, но он ее не развлек.
  Джонсу потребовалось еще два месяца, чтобы получить разрешение покинуть страну, документы, где указывалось, что он действительно имеет чин контр-адмирала и средства на путевые расходы.
  Примерно в конце августа Джонс отправился в длительное путешествие в Варшаву. После отъезда его друг Жене собрал тысячу восемьсот рублей (как жалование за год) и послал ему чек на эту сумму.
  Пол Джонс больше никогда не видел Россию, но те несколько лет, которые ему оставалось жить, мысли о ней не покидали его.
  Каждый день он ждал, что со следующей почтой придет императорский приказ возвращаться и приступать к какому-то важному командованию.
  Он пережил удивительные приключения вместе с немецкими и греческими пиратами, но лучше всего относился к русским морякам, которые уважали его. Он очень хотел, чтобы такие ребята были в его команде во время войны в Америке. Русские моряки сохранили приятные воспоминания о своем контр-адмирале Павле Ивановиче Джонсе.

 

*В 1926 году женщина, назвавшаяся баронессой Вайссерайх, появилась в американском консульстве в Риге, надеясь получить американский паспорт. Женщина заявила, что она является потомком сына Джонса и княгини Анны Куракиной, фрейлины Екатерины II. В качестве доказательств она цитировала несуществующий дневник Екатерины II и показывала кольцо с буквами «Дж. П. Дж.». Было проведено расследование, ее рассказ признан фальшивым. Нет никаких свидетельств и даже намеков на то, что Джонс когда-либо имел отношения с одной из придворных дам в России.

 С английского языка на русский текст был переведен из книги S.E. Morison "John Paul Jones: a sailor's biography" и используется только в образовательных целях. 

Календарь событий

    123
4 5678910
11 12 131415 16 17
18 19 2021222324
25262728293031